Мударис Каюмов (далее М.К.): Г. Тукай, посвящая "Шихап хазрат" Марджани писал: "Чыкты ахыр бездән дә бер бөтен кеше" (Наконец-то и от нас вышел цельный (целостный) человек). В этих строках, как и в духе научной конференции, посвященной 180-летию Ш.Марджани, мне слышалась какая-то трудно выразимая тоска по целостному человеку, у нашего поколения, как говорят "обманутого", которое воспитывалось больше на примерах, когда приходилось "говорить - одно, думать - другое, делать - третье..." И таких цельных людей нет или почти нет... Может мне показалось, прав ли я?

Анас Бакиевич Халидов (далее А.Х.): Оценка в строках Габдуллы Тукая безусловно посмертная и в традициях такого прославления людей. Но, безусловно Г.Тукай, как человек искренний, восхищался Марджани, которому за короткий отведенный человеку век, удалось сделать то, что могли бы сделать несколько одаренных людей. И не только для нашего переломного времени, когда много растоптанных душ и растерянных интеллектов, но даже для очень нормального времени и для очень значительных людей, фигуры таких мыслителей, и практических деятелей, как Шигабетдин Марджани, привлекательны как образец, как высший эталон.

М.К.:  Анас Бакиевич, похоже, что Ш. Марджани был последний татарский ученый в средневековом смысле этого слова и писавший в основном на "высоком стиле", " джадидист", вошедший в историю как реформатор... Но не преувеличиваем ли мы его значение, ведь все же он писал для довольно узкого круга ученого сообщества ("улема ") и как мы можем говорить об его влиянии, если его труды недоступны по языку до сих пор, на татарском в наши дни - издано лишь одно произведение, а на русском - ничего?

А.Х.: Дело в том, что Марджани жил в эпоху, когда интеллигентный слой был по необходимости узок, и заряд интеллектуальной силы и собранной информации в его трудах был таков, что он со временем разворачивался шире и ярче. Безусловно, он писал на языке не популярном, не известном, не доступном для широких кругов. Но тогда и вся культура была такова! Соотношение языков: разговорного и литературного, было таково, что иного не позволяло. Кроме того, нужно сказать, что он владел не только этим традиционным языком - "литературным языком ислама" - арабским; он как раз первый перешагнул за этот рубеж; начиная с юных лет и все больше, и больше на протяжении своей жизни, употреблял литературный тюркский язык, и разговорные обороты, употребимые в среде казанской татарской интеллигенции и даже среди более широких слоев народа, что для своего времени зачастую выглядело как первые зачатки популизма, что ли, в этом отношении.

М.К.:  Недавно в Национальной библиотеки Республики Татарстан я присутствовал на очередном открытом совещании, обсуждении перехода на латинскую графику. Знаете, такая ситуация: "Никто не против. Все - за!", аргументы и споры лишь вокруг разных вариантов, но дело стоит на месте! Мне это напомнило старинную притчу о Буридановом осле, который, так и умер с голоду, не зная, какую кучу соломы выбрать. Анас Бакиевич, вы известный арабист, человек, свободно читающий и пишущий на разных графиках и языках, хотелось бы знать ваше мнение по этому вопросу: надо ли переходить на латиницу, и какой вариант выбрать?

 А.Х.: Проблема, которую вы затрагиваете, безусловно, практически актуальна. Перемена письменности, переход на какую-либо новую графику всегда болезненны и связаны с определенными материальными затратами, трудными последствиями для общества, потому что такой культурный инструмент, каким является письмо, не усваивается массами в один день, и даже не в один год. Этот переход очень тяжелый, сопряженный с определенными трудностями. На арабской графике много веков писали от руки, публиковали книги, преподавали. На латинице (Яналиф) десяток лет тоже публиковали и преподавали на нем, пользовались... И, наконец на кириллице, русской графике снова, еще несколько десятилетий публиковались и преподавали, и вдруг, от всего этого отвернуться и вернуться к чему-то иному. Тем не менее, я считаю, что первый переход на латиницу с арабицы был рационален, исторически оправдан, потому что арабская графика приспособлена для арабского языка и для семитских языков, по своему строю языка, потому что она не отражает гласных. И в этом ее главный недостаток. Исходный алфавит для всех языков мира, за исключением иероглифики - один семитский алфавит. От него пошли греческий, латынь и все европейские алфавиты, кириллица, арабица и все другие алфавиты мира. И всю трудность перехода от семитского алфавита к передаче индоевропейских языков преодолели лишь на этапе перехода к латинице - в Римскую эпоху, а греческий этап не преодолел этого и был применен в Византии, оттуда через Болгарское царство перешел в Россию на старославянский язык. И он сохранил многие ее элементы и недостатки, поэтому там есть буквы, отражающие два звука, две фонемы, и он был абсолютно не приемлем для тюркских языков, для татарского. Он искусственно навязывался правящей верхушкой. Есть еще и другой, чисто психологический аспект - кириллицу предлагала православная пропаганда для крещения татар и других инородцев в Царской России. И жәмагать (общество) ее также не принимало. И вот в Советское время, казалось бы изменившееся, прогрессивное, взяли одним росчерком пера, одним распоряжением навязали и дальше настойчиво внедряли в жизнь и сознание людей, несмотря на то, что со многих точек зрения она (кириллица – М.К.) не удовлетворительна. А латиница выгодна, нужна для развития национальных алфавитов, отражающих реально наличествующие в языке фонемы и добиться соотношения: один звук является одной буквой, одна буква передает один звук, одну фонему. А это абсолютно подходящий для передачи любого языка инструмент - экономный, легко усваиваемый, прогрессивный во многих отношениях. Теперь тем более это необходимо, что латиница стала языком, стала письмом, употребимым в компьютерном языке. Латиница стала широко употребляться в компьютерном обиходе, и с каждым днем все больше и больше употребляется. Следовательно, через латиницу для татарской молодежи, начиная от детей, впервые изучающих грамоту, будет легче переходить на информационное поле, на котором только и достижимы все блага цивилизации, все блага информационной эпохи, которую все ожидают и которая наступит в XXI веке. Поэтому надо переходить быстро, решительно, не оглядываясь. И эти колебания, которые есть, они смешны, они просто отражают инерцию общества и недомыслие людей, принимающих решения.

 М.К.: Английский социальный антрополог Эрнест Геллнер в своей, ставшей уже классической книге "Нация и национализм " утверждает, что в наше время ни одно сообщество (нация), не имеющая "высокую национальную культуру", передаваемую путем формального обучения в самостоятельной национальной образовательной системе (в том числе высшего образования) и без государства, которое только и способно обеспечить и содержать это, не может воспроизводить себя, т.е. существовать. На сегодняшний день в Татарстане, пожалуй, есть два элемента "высокой культуры " - это Театр Камала и Казанская консерватория. И сегодня мы знаем, как это было сделано... Но понятно, что этого явно недостаточно, особенно без национального высшего образования. Анас Бакиевич, что Вы думаете по этому поводу?

А.Х.: Не могу похвастаться хорошим знакомством, с названной вами теорией Геллнера. Однако, в то же время над аналогичными проблемами я думал, как вероятно и каждый интеллигентный человек. И, безусловно, нация может существовать только благодаря воспроизведению очень большого процента своего культурного наследия и достояния, и передачи этого воспроизведенного следующему поколению, начиная с молодых и кончая обучением взрослых на своем родном языке. И в этом направление общество, государство и все слои обязаны просто, не должны даже, а обязаны прикладывать максимально возможные для них усилия. И правительство того государства, которое об этом не заботится, не вкладывает средства и организационные усилия, подрывает основы национального существования и будущее своего народа. Поэтому это просто императивно для правящих слоев, для элитарных слоев любого общества и государства. Но в то же время есть определенные лимиты. Не может человечество в области знаний создать равноценные языки, обладающие одинаковым объемом памяти, тезаурусом по всем отраслям науки и культуры. В этом тоже, увы, приходится давать себе отчет. И, скажем, русский и китайский язык уступают в этом отношении ныне английскому, и, скажем, татарский язык уступает русскому и французскому языкам. И какая-то иерархия реально существует и избежать ее не удается...

М.К.: Что касается тезауруса татарского языка. Валерия Порохова в интервью по поводу своего перевода Корана отмечает, что Коран сегодня переведен уже ни 103 языка в мире. И в то же время булгары-татары, добровольно принявшие Ислам одиннадцать веков назад, до сих пор не имеют Корана на своем языке... Что это, случайность? Почему это происходило и нужен ли вообще перевод Корана на татарский (может быть на 104-й) язык?

А.Х.: Вопрос не простой. Три мировых религии по-разному подходили в разные эпохи к этой проблеме. Коран был создан на арабском языке, с самого начала утверждалось, что он существует в неизменном виде, как небесная скрижаль, которая не подлежит какому-либо переводу, либо подражанию и должен усваиваться так, как есть на этом языке и возможны только толкования смысла на других языках. В теории это называлось неподражаемость Корана, и эта теория, если не целиком запрещала, то, во всяком случае производила ослабляющее воздействие на попытки перевода Корана на другие языки, и очень длительное время. И в то же время усваивать людям, природно не арабам, арабский язык из-за того, что они мусульмане - это очень тяжелая, да просто практически не разрешимая, не выполнимая обязанность для мусульман. Тем более, что для сравнения, такая мировая религия, как Ислам, всегда существует в соперничестве с другими мировыми религиями, как Христианство и Буддизм. Когда Христианство и Буддизм стали полилингвистичными, т.е. переведенными на многие языки. Ислам ослабевал и уступал в соперничестве, отчасти именно благодаря тому, что его не существовало на языках всех народов, которые исповедуют ислам. И поэтому, в конечном счете, мусульмане были вынуждены перейти к той же практике перевода Корана на национальные языки, и в последние несколько веков это стало распространенным явлением. Как мы уже говорили раньше, в эпоху Марджани и до него всякий, кто претендовал на руководство общиной верующих, должен был в какой-то мере выучить арабский язык. Именно начиная, может быть, с эпохи Марджани и позже, уже стали переходить на интерпретацию Корана на родном тюркском литературном, а далее и на многих тюркских языках разных регионов, в том числе на булгаро-татарском здесь. И для современности это уже становится настоятельной задачей - иметь Коран на своем языке, если только этот народ признает себя мусульманами, как наши булгары-татары.

М.К.: Хотелось бы, Анас Бакиевич, узнать, как вы пришли в востоковедение, в арабскую филологию, немножко о себе, что у вас связано с Казанью?

А.Х.: Как всякой нормальный ребенок, как всякий нормальный человек я, конечно же не планировал и не выстраивал план своей жизни на годы вперед, и многое, что со мной случалось, происходило волею обстоятельств и других людей и организаций, и каких-то внешних воздействий. Родился и вырос я в обыкновенном ауле Буинского района, в ауле Казма, который в официальных бумагах пишется Черки-Кощаково, в обычной крестьянское семье, и в то же время в традиционно интеллигентской, потому что дед у меня был хальфя - преподаватель медресе. Отец (такңе) рвался к свету интеллекта, знания и науки всю жизнь, и мать у меня была грамотной, преподавала девочкам и тоже происходила из семьи муэдзина. Образование я уже получил в советской средней школе, тогда как раз была латиница. При жесточайшем запрете и контроле за соблюдением этого запрета, нужно было соблюдать какие-то мусульманские обряды и быть в чем-то, каким бы то образом мусульманином. Тогда это было гораздо суровее, может быть еще потому, что у нас семья была настолько традиционно мусульманская, и это стало на долгие годы террором над семьей. Но тем не менее, мать работала в ауле и бабушка там жила, и семья: старший, младший брат и сестра. Отец уехал в город, сначала он там закончил медресе, долго искал работу, заработок, и безработным был... И в то же время, где только мог, старался учиться. Таким образом, он побывал и в Казани, и в Астрахани, и в Петербурге. Где-то в конце 20-х г.г. он вместе с двумя своими друзьями по медресе (один из них проф. Г. Тахирджанов, впоследствии известный советский тюрколог – М.К.) встретил Мусу Бигиева, в котором нашел своего учителя с широким кругозором, с мусульманским образованием, авторитетом и знанием арабского языка. Вот тут-то он и выучил арабский язык на занятиях, и говорят, что он был любимым учеником Мусы Бигиева. Однако судьба у Мусы Бигиева была своя, эмигрантская, а отцу по условиям жизни пришлось поступить вскоре после этого на рабфак, затем в Казанский государственный университет на физико-математическое отделение, которое он закончил в декабре 1940 г.- январе 1941 г.  И как раз, когда он заканчивал университет, меня из аула взяли в Казань. Мы жили на улице недалеко от той гигантской церкви, которая возвышается над Казанью (Петропавловский собор – М.К.). Учился я в 5 классе у озера Черек-кул, тогда школа была под № 50. Это был мой первый выход в город.  Я кроме татарского языка, не знал ни одного, только немножко учил русский как иностранный язык, и практически им не владел. Вскоре отец закончил университет и посреди зимы, получив распределение, уехал в Ташкент, работать в Ташкентской астрономической обсерватории обыкновенным младшим научным сотрудником. А буквально через 3 – 4 месяца началась Война. Первое время его не брали, так как вначале брали 20 летних., 25-летних, а ему уже было под 35 в то время, но в 1942 году призвали и его. Я остался жить один, три года после этого жил, целиком заботясь о себе сам, и это меня научило некоторой самостоятельности, хотя может быть несколько изуродовало мой характер и психику. А отец на фронт так и не попал, потому что в это время Советская Армия оккупировала Иран. Там нужны были военные переводчики и он на базе старых знаний по медресе стал военным переводчиком в Иране. Он там переводил с персидского, они занимались радиоперехватами, и другими вещами для наших войск в городе Мешхет. И там же выучил афганский язык - пушту, потому что там тоже надо было перехватывать, а некому. А он человек способный к языкам, овладел этой работой за несколько месяцев и стал работать на штаб Туркестанского военного округа. В 1945 г. он вернулся, стал работать переводчиком при Туркестанском военном округе. И в это время открыли Восточный факультет в Ташкента, впервые при университете, до этого не было. Им нужны были преподаватели, а преподавать было некому. И отцу предложили работу, в отличие от обсерватории, которая не предлагала ему демобилизоваться. (А ему очень хотелось демобилизоваться). Восточный факультет университета предложил: мы вас демобилизуем через ЦК, если вы согласитесь преподавать в университете язык пушту. Так он согласился и стал преподавателем языка пушту на Восточном факультете Ташкентского университета, потом стал преподавать и персидский, позже написал диссертацию "Арабизмы в языке Пушту". И стал собирать документы для защиты кандидатской диссертации. Но тут выяснилось, что у него нет диплома об окончании гуманитарного университета. И ему пришлось, вместе со своими студентами за 1-й курс сдать специальный курс, за 2-й, 3-й ,4-й курс полный набор, за 5-й дипломную работу. И только после этого он получил бумагу и поехал защищаться. В 1946 г. я закончил 10-й класс, уехал в Ленинград и поступил учиться на Восточный факультет (арабское отделение) Ленинградского университета. Были некоторые семейные условия, при которых я уже не мог вернутся в Ташкент. Так и остался жить в Ленинграде. И вот с 1946 г. по сей день я - житель этого города, который сейчас переименовали в Санкт-Петербург. Я окончил университет в 1951 г., поступил в аспирантуру, которую в 1954 г. закончил. В начале 1955 г. защитил кандидатскую диссертацию - это уже в Институте Востоковедения Ленинградского отделения Академии наук. С 1961 г. я уже возглавил арабский кабинет имени И. Крачковского, потом его преобразовали, поделили на сектора, придали к арабистике изучение христианского Востока и семитологические штудии, создали сектор Ближнего Востока, и с конца 1978 г. я заведую сектором Ближнего Востока.

М.К.: Не многим известно что в 1854 году Восточный разряд Казанского университета был переведен из Казани в столицу Российской империи С. Петербург. И с этого времени центр востоковедения в России постепенно перемещается в северную столицу... Анас Бакиевич, что значит быть центром востоковедения сегодня? И можем ли мы надеяться на возрождение былого востоковедения в Казани, есть ли у нее такое будущее?..

А.Х.: Изучение арабистики в таком научном центре, как Ленинград, подразумевало как обязательный элемент изучение не только арабского языка, но и персидского, литературного тюрки, по меньшей мере, 3-х европейских языков: немецкого, французского и английского, изучение литературы по предмету на всех этих языках. Соответственно, это подразумевало и встречи с людьми, которые приезжали в такой центр востоковедения, как Ленинград - Санкт-Петербург регулярно. Почти каждый год приезжали иностранные ученые, даже в те годы, когда связи были весьма закрыты. Хотя мне самому долго не удавалось выезжать, были некоторые обстоятельства, которые этому очень мешали. Но в 1960 г. был Всемирный Конгресс востоковедов в Москве, мне удалось встретиться, так уж повезло, на Конгрессе со всеми светилами мировой арабистики и исламоведения. Будучи еще сравнительно, по сравнению с сегодняшним днем,   молодым человеком, я познакомился с профессурой всех элитарных учебных заведений Европы и Америки. И это мне в дальнейшем очень и очень помогало в переписке, и в обмене литературой, во время встреч на научных конгрессах. А когда уже стало возможным выезжать за рубеж, то тот багаж, который мне удалось набрать, очень помогал выступать с научными докладами на различных конференциях в арабских странах. Поэтому с докладами на научные конференции я ездил во многие арабские страны и всегда, и если не с шумным успехом, то скромным признанием среди коллег уж похвастаюсь. И время от времени также участвовал в европейских научных конференциях по арабистике и исламоведению. Вот сверх того, что мне удавалось написать и опубликовать, это и создавало такой некоторый образ успешно работающего специалиста в этой области, может быть и незаслуженно. Это был единственный центр арабистики и исламоведения в Россия. И там во главе всегда стояли на должности, которую я занимаю, такие люди, как М. Френ, В. Дорн, И. Крачковский, это только в наше время дело обмельчало…

           М.К.:  P.S. Вторую часть вопроса о Казани как о востоковедческом центре Анас Бакиевич Халидов будто бы оставил без ответа, открытым... Как бы говоря, простор открыт и нет ничего невозможного!..  
          Сегодня создалась   интересная ситуация, на фоне, когда разрушаются старые научные центры и школы, и процесс «утечки мозгов» продолжается, есть еще небольшая надежда как-то повлиять на эту тенденцию и постараться направить этот вектор в Казань. И для этого нужно не так уж  много – принять в Госсовете РТ «Закон о беженцах и возвращенцах". "О гражданстве РТ", создать для них элементарные условия для жизни и работы. При этом получая у себя специалистов и школы, которые создавались несколько веков, в общем-то, за бесценок.

Интервью брал Мударис Каюмов. 12.02.1998. Казань, ИЗС.

От редакции газеты "Нур" (СПб): Мы поздравляем Анаса Бакиевича Халидова с 70-летием, от всей души желаем ему крепкого здоровья и творческих успехов в новом деле - переводе Корана на татарский язык.